Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 123.

122 Проза гибкий ствол, с вызовом прокричал ребятам: «Ловите меня», и повис, сгибая пышную верхушку. Раздался треск, быстрый листвяной трепет: я сорвался вниз. Молодой отросток отломился от старого ствола, меня плашмя ударило о землю и накрыло сразу замершими, вывернувшимися сизоватой изнанкой, листьями. От неожиданного падения я не мог дышать, меня словно бы ударили под дых, и не кулаком, а молотом. В ушах звенело. В испуге я сразу вскочил и, так, не дыша, согнуто, понесся в лесной просвет. Не понимая жив я еще или нет, смогу сейчас вдохнуть или нет, я отчаянно бежал через лес к Белой, как к спасению. Почему, не знаю. Добежал, влез в струящуюся воду, наконец, смог задышать и долго ходил по колено в воде, чувствуя холодящий озноб, думая о том, что я, наверное, отбил себе все внутренности, что жить мне теперь недолго. И потом, когда плыли назад, сидел в лодке согнувшись, с приутихшей, но продолжавшейся нервной дрожью, с легкой дымкой перед глазами. Все обошлось. Осталось недоуменное ощущение мгновенности того, как ри- нувшись в полет, сразу столкнулся с землей. Долго еще я чувствовал непонятную, где-то внутри, дрожь, ждал ужасного. Стал раздумывать о близкой смерти, мере- щившейся рядом, представлявшейся въяве. То – вышел из бабушкиной половины в сени, и вдруг закружилась голова, и я, также как бежал к воде, поторопился выскочить на крыльцо, сделать вдох. То на груди обнаружил кружок со слезшей кожей в сукровице, подозрительно долго не заживавший, и, особенно перед сном, ворочаясь в постели, я тоскливо смотрел в темноту и думал, что, конечно, скоро умру. Но нет, не умер. Я в то лето особенно быстро рос, и неожиданно для себя вытянулся, почти догнал ростом рыжего Кольку Баряева. А он был на год старше.

ЛУННЫЕ ТЕНИ Где я только ни спал. На кровати с пружинистой сеткой, так неспокойно ворочаясь, что простыня скручивалась, матрас сползал, как мартовский снег с крыши, и я оказывался от- части на сетке, вдавливавшейся в плечо, а проснувшись, смотрел сквозь нее на пыльный коричневый пол и темный плинтус, из-под которого в щелку могла выглянуть мышь, и сонно грезил, еще не готовый вставать.

Долго спал на раскладушке, раскатисто скрипевшей не только алюминиевым скелетом, но и каждой пружинкой при любом шевелении. Бывало, что летом в душные июльские ночи я ее выносил в палисадник, под окна, под нашу березу и клены. Я даже пытался спать на дереве, на разлапистом американском клене, где сплел из проволок и веревок что-то вроде гамака, и устроил себе постель, но, промучившись на ней одну ночь, больше не стал подражать жюль-верновским путешественникам.

Часто спал на полу у печки, у которой зимой с вечера было очень жарко, а утром очень зябко – выстывала печь, выхолаживался пол. На печку я залазил, когда мог умещаться там, где места хватало лишь для сушащихся валенок. Но я любил забираться туда с книжкой и, скорчившись, примостившись с подушкой у трубы, читать под витиеватые песнопения ветра над вьюшкой – то вызывающие, с коленцами, басистые, то плаксивые, но всегда таинственные. Дольше всего я спал на коротком диване – кушетке с двумя валиками на пет- лях, глухо и уютно поскрипывавшем пружинным нутром. На нем поспали и мои братья: диван пережил и многое и многих, дважды отец собственноручно пере-
Закрыть