Александр Гольдфарб. Быль об отце, сыне, шпионах, диссидентах и тайнах биологического оружия (2023). Страница 70.

А.  Гольдфарб.  «Быль об отце, сыне, шпионах, диссидентах и тайнах биологического оружия» 71   Глава 9. Двуглавый орел   В России сосуществуют две национальные культуры, которые развиваются параллельно, почти не пересекаясь друг с другом, каждая со своей традицией, своими канонами, своими героями. Российский орел – сиамский близнец с одним телом и двумя головами, глядящими в разные стороны – одна на Восток, другая на Запад; в них – два ума, две души, два понимания добра и зла.

С тех пор как Петр Первый заставил бояр сбрить бороды, сменить кафтаны на камзолы и зазвал в Россию толпы немцев и голландцев обучать детей наукам и языкам, западная душа России стала жить в унисон с Европой, поворачиваясь по любому ветру, дующему из Парижа, Берлина и Лондона. Хотя в России не было Великой хартии вольностей, Реформации, фило- софов-гуманистов и экономистов-социалистов, русский образованный класс впитал европей- ские веяния как губка, создав уникальную ветвь западной культуры и собственную духовно- политическую традицию исключительно на принесенной с Запада основе.

А между тем восточная душа России, замешенная на мистике и экзальтации позднего язычества, на торжественном византийском христианстве, на уязвленном патриотизме – насле- дии татарского ига, – на групповой этике деревенской общины, на садо-мазохизме крепостного рабства, живет своей жизнью там, куда не достигает западный ветер: в деревнях и в монасты- рях, в крестьянском семейном укладе, в заводских слободках, в военной казарме, в остроге, в кабаке, в пасхальной толпе на паперти – словом, в народе.

В этой второй культуре нет понятия индивидуальной свободы и суверенитета личности, вместо них – общее благо и общинная справедливость. Вместо закона и права – строгость и милость власти. Вместо частной собственности – кастовые привилегии. В этой культуре сво- бода, не ограниченная личной ответственностью, не превращается в инициативу, а становится дикой, деструктивной «волей». В этой традиции – свои герои и своя мифология. Царь Иван Грозный, например, по-русски звучит весьма одобрительно – это не ужасный тиран (terrible – неверный перевод, правильно – awesome), а сильный властитель, вселяющий трепет во врагов и подданных. Главарь народного бунта, казак Стенька Разин, российский Робин Гуд, уважаем в народе за то, что утопил в Волге свою подругу, чтобы сохранить единство в отряде. Даже Сталин до сих пор почитаем, ибо заставил мир бояться и уважать Россию.

Российская вестернизированная элита не  понимает и  боится своего народа. В  «Пре- ступлении и наказании» следователь Порфирий объясняет Раскольникову, почему тот нико- гда из столицы «в глубину отечества» не убежит: «Да ведь там мужики живут, настоящие, посконные, русские; этак ведь современно-то развитый человек скорее острог предпочтет, чем с такими иностранцами, как мужички наши, жить, хе-хе!» Естественно, что евреи, придя с Запада, автоматически оказались на западной стороне российского водораздела, более того, весьма активно участвовали в продвижении западных веяний, будь то либеральный гуманизм правозащитников или радикальный социализм боль- шевиков. В XX веке еврейский вопрос стал одной из центральных тем российского развития вовсе не из-за исконного русского антисемитизма, которого в России не больше и не меньше, чем в любом другом месте, а из-за того, что еврей превратился в символ западного проникно- вения, в симптом российского раздвоения. Для русского мужика комиссар-еврей, твердящий заклинания о пролетарской революции, столь же загадочная птица, что и говорящий по-фран- цузски барин, распивающий по утрам бусурманский напиток «кофий». «Каждый человек – еврей», – написал русский писатель Андрей Синявский в мордовском лагере, куда его поса- дили за вольнодумство.

Российская власть триста лет мечется между восточной и западной моделями, пытаясь совместить несовместимое, бросаясь из одной крайности в другую. В XX веке в эти мета-
Закрыть