Александр Гольдфарб. Быль об отце, сыне, шпионах, диссидентах и тайнах биологического оружия (2023). Страница 171.

А.  Гольдфарб.  «Быль об отце, сыне, шпионах, диссидентах и тайнах биологического оружия» 172 – Доктор Кузин, – попросил я. – не могли бы вы перевести на русский, что сказал д-р Хаммер?

– Д-р Хаммер хочет забрать вас в Нью-Йорк завтра, – сказал Кузин.

Хаммер, котoрый, безусловно, понял вопрос, сказал: „О  деталях не  беспокойтесь. Я обо всем договорился с Добрыниным. Выезжаем завтра в полдень”.

В ту ночь снотворное не подействовало. Я лежал, прислушиваясь к звукам ночной боль- ницы и подводил итоги за прошедшие семь лет. В уравнении жизни отказника фактор времени имеет отрицательный знак. Виза, полученная слишком поздно, может и не стать радост- ным известием.

В 1979 году, когда я подал документы на выезд, мне было 60 лет. Меня ждала про- фессорская должность в Израиле. Я был полон планов и энергии. Но за 7 лет многое изме- нилось, и я полностью отдавал себе отчет, что полуслепой человек в инвалидной коляске, который за семь лет отстал от науки, едва ли будет приобретением для любого учреждения.

Я не хотел становиться обузой для сына. И я не хотел, чтобы моя жена, которая не знает английского, осталась одна в совершенно чужой культуре.

С другой стороны, лечение, которое я здесь получаю, не работает, несмотря на стара- ния врачей. В Нью-Йорке, пожалуй, мне перепадет лишний год жизни или даже два. Я очень хотел повидаться с сыном перед тем, как умру. К тому же моей дочери будет легче отсюда уехать, если я уже буду там. К плюсам также следует добавить моральное удовлетворение от гола в ворота КГБ. По совокупности, – подумал я, наконец засыпая, – уехать сейчас будет иметь положительный знак.

Отделение инфекции ран Института хирургии располагалось в двухэтажном особняке XVIII века, через двор от главного здания. Лестничная клетка, ведущая к парадному входу, была слишком узкой, чтобы пропустить носилки, и поэтому меня выносили в коляске. И вот я снаружи – в первый раз на воздухе за несколько недель, и мою коляску опускают на небольшое крыльцо. Прощальная сцена запомнилась мне нереальной и торжественной, как финал герои- ческой оперы: бронзовая статуя основателя больницы посреди двора; черная „Чайка” и белая „Скорая помощь” под углом к памятнику; зрители полукругом на заднем плане, а перед сту- пеньками – основные действующие лица: доктор Хаммер в черном, профессор Кузин в белом и моя дочь Ольга с девочками, взбегающая вверх по ступеням, где я сижу в коляске, в окруже- нии санитаров, словно патриарх.

По дороге в аэропорт жена называет мне улицы, но я не чувствую ни горя, ни радости от того, что покидаю город, где прожил всю жизнь. Я вспоминаю, как провожал по этим улицам сына 11 лет назад и как сломалось такси и он чуть не опоздал на самолет. То, что я уезжаю навсегда, регистрируется в сознании лишь тогда, когда посреди пустого летного поля пограничник шлепает в наши паспорта штамп на капоте „Чайки”, подъехавшей прямо к самолету доктора Хаммера…»   * * *   Утром 16 октября, когда я с трехногим псом Бруно вернулся с пробежки по набережной Гудзона, Анукампа сказала: «Тебе только что звонил Хаммер с дозаправки в Исландии. Он везет твоих родителей. Сказал, чтоб мы ехали их встречать».

Как выяснилось впоследствии, отец все-таки оказался частью пакетной сделки, о кото- рой Ник Данилов знал, но не мог мне сказать. Распорядок обмена был согласован Шульцем и Шеварднадзе перед Рейкьявиком. В придачу к Данилову Америка получила трех диссиден- тов: Юрия Орлова выпустили 4 октября, поэтессу Ирину Ратушинскую освободили из киев- ской тюрьмы и отправили в Париж 10 октября, а неделю спустя кремлевские друзья Хаммера
Закрыть