Бельские_просторы_№9_(20_сентября_2017). Страница 61.

60 Проза в шинели до пят, с рукой у обшлага, смотревшей с постамента сверху вниз, на клумбу под ногами, рдевшую торжественными гвоздиками или маками. Помню модные тогда сталинские кителя, в которых щеголяли не только боль- шие начальники. Даже у моего отца, любившего пофорсить, имелся китель, как и галифе с хромовыми, с высокими голенищами гармошкой, сапогами.

Помню красочный портрет усатого величественного генералиссимуса рядом с Лениным в «Букваре» и маленький штриховой в отрывном календаре. Дедушка, ровесник Сталина, тоже был с усами, правда, седыми. Я тогда спросил папу, почему он не заведет усы? Он ответил, что пробовал, но они у него рыжие… Помню повторения четырех барельефных профилей. Когда изображения Сталина и таблички с его именем стали исчезать, две пары вождей сменились бородатой троицей. Из последующих правителей иконы никак не получались. Крикливый голос неутомимого Хрущева похрипывал в радиоточке на стене, и дидя, тридцать лет назад еле унесший ноги из родного села, вставал рядом и подолгу слушал, при- ложив подрагивающую руку к большому коричневому уху, одобрительно кивая высоколобой головой с седым чубом: «Так, так…». О Сталине дед не говорил ни- когда. Да и никто вокруг. Не помню.

БОЛЬШЕВОДЬЕ Тогда было много, куда больше, чем сейчас, летом – солнца, осенью – дождей, зимой – снега, а весна начиналась ледоходом и разливом. Воды тоже было больше. А я – меньше.

К половодьям в Нижегородке привыкли. Когда апрель переваливал за середину, чаще в начале двадцатых чисел, Белая вскрывалась, мы бежали смотреть ледоход, слушать водяной гул, ледовое похрупывание, наплывающий треск. Льдины убегали вдаль – к морю, к небу, становились облаками. Праздник. И сразу начинала при- бывать вода, переливчатая, позванивающая, быстро меняющая берега. Однажды солнце так жарко и заманчиво светилось, что мы полезли купаться в прогретую голубевшую заводь, когда мимо еще проплывали, безуспешно пытаясь догнать друг друга, белые льдины и льдинки. В 1947 году, перед моим рождением, вода стояла так высоко, как не поднима- лась на памяти заозерных обитателей ни прежде, ни после. Отец говорил, что в тот год пришлось перебраться на подловку. Позже наводнения мы переживали в доме. Приподнимая за кольцо творило, заглядывали с братом в подпол, уставясь на незаметно поднимающуюся тусклую воду, гадая, когда остановится. В 1957-м она замерла, не дойдя до пола, по дедову слову, на вершок. В дядиной полови- не, стоявшей ниже, вода выступала на полу, отмачивала снизу штукатурку стен, омывала печь. Но и здесь жизнь продолжалась, даже печка, с проступившими коричневыми пятнами глины, синевой размокавшей побелки, протапливалась, если вода стояла ниже поддувала. Приходилось, вставая с постели, ступать на положенные на кирпичи доски, и передвигаться по дому в резиновых сапогах. Как только сходил снег, и долетал слух, что грядет большая вода, отец начинал готовиться. Ставил на козлах дощатый настил от крыльца до калитки и до сарая, чтобы добираться до дров. Из подпола поднималась картошка, из погреба – опо- ловиненные за зиму кадушки с капустой и огурцами. А мы возбужденно бегали смотреть, как надвигается, накатывает серо-синяя полая вода.
Закрыть