Бельские_просторы_№5_(19_мая_2017). Страница 37.

36 Проза ные толпы людей, пришедших почтить погибших за Пушкинские Горы, за Вороничи, Михайловское, Кошкино, за освобождение прекрасных пушкинских мест… Лениво течет Зиган. Розовые лозины, склоняясь, глядятся в синее небо, а оно ползет, ватными тампонами отирая дно.

Вот в камышах что-то дрогнуло. Мерно закачались плюшевые головки: должно, щука охотится? Томительно-долго расходятся круги. Мать ждет. Может быть, сей- час, вот сейчас, он вынырнет посередине того круга, но сужается круг, обращается в венок, застывая на памятнике. А Саша, поднырнув под куст, вцепился в берег, хлюпает вода, окатывает худые плечики, заплескивается в рот. Мать ждет (матери всегда ждут, это их участь). Вот сейчас, сейчас, фыркая и отдуваясь, Саша появится, оттолкнется от берега, легко заскользит, зашлепает ладошками по воде и, схватив на лету штанишки, отплывет за кустики.

Счастливые минуты! ПРОВОДЫ Но ярче всего в памяти остался последний день.

…Встали из-за стола. Мать привычно окинула всех взглядом. Среди недоеденных тарелок, чашек, маслянисто поблескивали перевернутые ложки. Покачиваясь, воз- вышалась полуразрушенная горка кусков ржаного хлеба, стронулись с места синие рюмочки. Есть не хотелось. Говорить тоже: что-то тяготило всех, и что нужно было сказать, вылетело из головы, а пустое, обычное не хотелось повторять. Присели на дорогу. Помолчали.

— Ну-с, пошли, — тяжело вздохнул отец. Задвигались табуретки, отставили скамейку, потянулись к Саше: — Прощай!

— Служи как надо. Хорошо.

— Воюй, не забывай нас и береги себя.

«Не лезь в пекло», — хотела добавить мать, но промолчала и только взглянула на своего милого: война-то и казалась ей пеклом, а он шел на войну, в пекло, это она знала. В этот миг что-то будто толкнуло ее. Она с трудом удержалась на ногах, все вокруг закружилось, закачалось, стол превратился в карусель, свет выкатился из глаз.

Усилием воли она старалась не упустить сознания себя в происходящем и ощупью по переборке потянулась к ушату. Ледяная вода жгла горло, ломило зубы. Она сделала несколько глотков, сумеречное состояние прошло. Очнувшись, она увидела: все уже шли к воротам — впереди Саша, слева от него Варенька, справа Ванька Гришкин.

«Нецелованные, — подумала мать, — дети», — и, прихрамывая, тронулась за все- ми. А дети шли беспечно-грустные, запрятав свои сомнения и тревоги и стараясь не думать о предстоящей разлуке. За ними двигались провожатые, тихо переговариваясь и не решаясь нарушить тишину.

Родимая улица! Вот она услужливо, ласково ложится к ногам с полынком и воро- бьиной гречкой, пыльно стелется, заросшая подорожником и крапивой, с канавой, по которой… Вот она, знакомая до камушка, до грачиного гнезда на тополе, деревенька, своя до последней избы у поворота!

Саша оглянулся.

— Прощай, родимая сторонка! Может, не увидимся. — И повернулся ко всем.

Люди остановились. Ждали, что скажет еще. Но слов больше не нашлось. Саша повернулся, надел кепку. Деревня провожала его молчанием, она была пуста, жали рожь.
Закрыть