Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 95.

94 Проза пятый. Дед. Он знает, как я ее люблю, а потому должен сделать это сам – он стар, он делал это много раз. Нужно, чтобы быстро и не больно. Очень нужно.

По телевизору новости. Я до сих пор помню пиджак и усы диктора. Иногда я встречаю его на работе и каждый раз пугаюсь. Он как-то даже спросил, в чем дело, и я промямлила, что он очень похож там, на одного… Неважно.

Какая-то политическая ерунда, культура, спорт, прогноз погоды. И сквозь это все мы с мамой пытаемся уловить посторонние звуки с улицы. Но их нет. Все должно давно закончиться, но нас не зовут. Я выглядываю в окно и вижу, что Кнопка все еще стоит, она молча отбивается рогами, гарцует на спутанных ногах, не давая им зайти сбоку. Они наконец заваливают ее, она падает, глухо треснув- шись о землю, но видит в окне меня и вскакивает. Вопреки всем законам физики и биологии, она стряхивает их с себя и вскакивает. Она бросается к окну и кричит мне настолько страшно, что я, не выдержав, трусливо задергиваю занавеску.

В следующую минуту в комнату врывается разъяренный дед. До этого я никогда не видела его в ярости, а оттого мне кажется, что это все неправда. Фантазия или ночной кошмар.

Он кричит мне: – Отпусти ее! Отпусти! Ей все равно не жить!

Нет, я не отпускаю. Просто на одно раздавливающее меня чувство вины, вины за предательство моей Кнопки, за то, что я позволяю ее убить, накладывается еще одно. Чувство вины за мой эгоизм – я даже отпустить ее не могу, а она из-за этого борется, надеется на меня, верит, что я спасу и не позволю. И еще чувство вины перед дедом и этими мужчинами – им тоже больно уби- вать, а из-за меня они пытаются снова и снова, мучают Кнопку, и мама тоже… И пока вся эта башня окончательно погребает меня под собой, они успевают. Все кончено.

Я не смотрю ей в глаза, проходя мимо ее отрубленной головы. Я не могу. Мне стыдно. Она корова, и ей не объяснить, что выбора нет – быстрая смерть сейчас или мучительная смерть от заражения. Но мне все равно кажется, что, посвяти я всю жизнь спасению утопающих, накорми всех детей Африки, застрой храмами все свободное пространство от Калининграда до Владивостока, мне уже не от- мыться. Может, и не кажется.

Но жизнь продолжается, и вот я, с дедовским тесаком наперевес помогаю све- жевать мою Кнопку. Довольно ловко снимаю с нее шкуру. Так ловко, что в какой-то момент вместо ее кожи снимаю кожу уже со своего запястья. До сих пор шрам. С годами он зарастал, и тогда я тушила в него окурок. Становится легче. Мама злится. Она уверена, что я специально. Эдакий подростковый бунт. Нет, я не то чтобы сделала это нечаянно. Я хорошо помню. Это было какое-то третье, парал- лельное состояние. Полная отрешенность. Чужой колючий воздух, неестественно алая кровь на белоснежном снегу, инопланетное солнце, нож, мясо, кожа. Если подрезать здесь, то кожа отойдет. А если вот тут, на руке? Тоже.

Меня отправляют на кухню по традиции готовить свеженину – первый кусок парного мяса для убийц.

И вот на столе передо мной кусок моей Кнопки. Из грудины. Он теплый. И жилы все еще сокращаются, а оттого мясо подрагивает, будто дышит.

Я смогу есть мясо только года через два, уже в общежитии. Я хочу рассказать деду в следующий приезд, но не стану, мне же еще четырнадцать, я не могу пока об этом знать.

Но в следующий приезд мне вдруг оказывается два. И деду тоже. Он пролежал всю зиму с воспалением легких, «скорая» приезжать отказалась. И мама выхажи-
Закрыть