Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 38.

37 Проза Отметив место, пара дежурных еще поговорили о своем. Один из них зажег от костерка сигарету. Огонь, конечно, потушили, но, уходя, студент по привычке не глядя отбросил окурок в сторону.� Сухие листья затлели, потом показался язычок пламени. Быстро занялся ва- лежник, и вскоре огонь охватил мертвый дуб. А камень в оправе вспоминал, как оно было когда-то, тысячу лет назад, когда люди считали его потомком солнца. Пламя гудело, воздух дрожал, и он подумал, что, тогда, пожалуй, было все-таки не таким ярким, как сейчас. И еще он подумал, что, похоже, он действительно родственник солнца.� Этот пожар попал в новости. Археологи еле спаслись из задымленного района. Целые площади древних дубрав могли бы стать пепелищем, если бы не слаженная работа лесников и пожаротушителей. А позже в эпицентре и правда раскопали могилу вождя. Только об этом в новостях уже не сказали. Зачем.

РЫБИЙ ГЛАЗ Жил-был художник. Каждый вторник он выходил из дома и покупал на рынке одну сушёную рыбку. Раскрашивал её, покрывал лаком и прибивал гвоздём к стене.� Каждая рыбка получалась особенной. Одной он вставил глаз из янтарной бу- сины, другую украсил перьями... третью покрыл загадочными письменами – то ли лапландскими, то ли финскими, то ли просто следами когтистых птичьих лап.

Ничто, кроме этого, художника не радовало, но ничто и не огорчало. Дни его были тихими, а снов он не запоминал, и от вторника до вторника время стояло тусклое, как высохшая рыбья чешуя.� Однажды утром он проснулся и понял, чего хочет.

Сделал удочку из ивовой ветви, леску сплёл из собственных волос, а крю- чок согнул из английской булавки, которой укололся, снимая рубашку, и так и не вспомнил, откуда она взялась.� Дождался вторника и отправился в лес, к ручью.

Ещё до рассвета на оловянную блесну клюнул голавль.

– Скажи мне, рыба, – спросил человек, – почему от вторника до вторника дни стоят тихие, а снов я не запоминаю?� Но голавль был ещё маленький и не умел говорить. Художник отпустил его обратно.

Начался день, и медную приманку схватил хариус.� – Скажи, рыба, – спросил человек, – почему ничто меня не радует и ничто не огорчает, а время не движется, тусклое, как высохшая чешуя?

Но страх сдавил хариусу горло, и он не вымолвил ни слова. Художник снял его и бросил обратно в ручей.

Стоял полдень, когда на серебряную блесну попалась форель.

– Здравствуй, – сказала форель.

– Уж ты-то знаешь, – художник не спрашивал.

– Знаю и прощаю тебя. Это все из-за крючка в твоем глазу.

– Крючка? А почему я его не вижу? – незаметно он взвесил форель на руке, удивляясь, почему она не боится.�
Закрыть