Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 120.

119 Борис Романов гивали, как призрак умалишенной, бившейся в зарешеченном окошке. Но что-то жалостливое не раз протрепетало в себялюбивой детской душе, запало в нее.

Безумие и смертельные хвори не хотели обходить наши задворки. Приезжая к отцу, я слышал, то о Витьке Котове совсем тронувшемся, с которым так весело мы играли в чижика и бегали по кузову грузовика его отца, дяди Вани. То о жившем напротив Баряевых Витьке, попавшем в психбольницу. На другом конце Астраханской жил безнадежно больной сердечник, ровесник Павликовой сестры, родившейся в начале войны. Однажды мы шли ватагой ку- паться на Белую, а он сидел у завалинки в обвисшей майке застиранной синевы и довольно щурился на слепящее небо. Бледный, с вытянутым бескровным лицом, с плоской, прорисованной прямыми ключицами и ребрами, грудью в голубых плоских жилках, с обозначавшимся учащенным от жары колыханием сердца. Он улыбался, глядел на нас голубыми, блеклыми, как у всех тяжко больных, глаза- ми, двигая тонкими опущенными руками, что-то отвечал хорошо его знавшему Коле Баряеву. Мы побежали дальше, а он остался греться на июльском высоко проходящем солнце. Мусульманские немноголюдные похороны пятнадцатилетней, не старше, дочки возчика Ахмета. Ее несли к проулку на согнувшемся почти вдвое желто- свежем листе фанеры на длинных вафельных полотенцах, резко белевших. Такие похоронные носилки. Может быть, потому, что Ахмет работал на «Фанерке», нашей нижегородской фабрике. Мне объяснили, что татары хоронят покойников без гроба. Я представлял яму на поросшей редкой кустистой травой горе, увенчанной мусульманским кладбищем, выкопанную до бурой глины, опущенную в нее, как куклу, девочку в простыне-саване. Потом вспоминал горькую процессию, когда мимо проезжал, погоняя мухортую лошадку, тощий и кривоногий молчаливый Ахмет-ага, долго еще живший на свете, умерший на десятом десятке и, может быть, как правоверный, попавший из Нижегородки прямо в «сады благодати». Нет, ни одна беда не обошла нашу извилистую улицу, не миновала ни один дом. Здесь жили и убогие, и болезные, и несчастные, вот только блаженного я на Астраханской не встретил, о каком рассказывали старики, вспоминая деревенскую недавнюю давность: – Был Николашка – были крупа и кашка, – бывало, частил наш блаженный. А уж давным-давно о царе все забыли… – Здравствуй, Иван! Здравствуй, Марья! – кланялся, входя в избу, всех мужиков зовя Иванами, всех баб – Марьями. Каждый раз, прежде чем выйти, икал три раза. И кормили его, и никто не обижал.

ГОРОД НА ГОРЕ Случевский склон, у которого жил Сергей Тимофеевич Аксаков, смотрит на другой берег Белой, вниз, на Цыганскую поляну – плоское поречье, застроенное уже в советские времена домишками, почти как Нижегородка. Неподалёку жил замечательный художник из Серебряного века Александр Тюлькин. Он учился у Фешина, ходил на этюды с Бурлюком, и говорил о себе, что «прожил всю жизнь в Архиерейке, а мечтал о Тициане». О Тициане можно было мечтать и в Ниже- городке, особенно в пору, когда разлив превращал ее в деревянную Венецию. В Венеции долго жил Тициан.
Закрыть