Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 118.

117 Борис Романов – из раскулаченных. А быстрый и склочный говорок бабы Любы, которой до всего и до каждого проходившего мимо ее окон было дело, слышался у нашего забо- ра, у самой калитки. Округлая, приземистая, как кадушка, с темными птичьими глазками и вздернутым носом на печеном лице, в остроносых высоких калошах, повязанная пестрым платком, она судила и рядила громко, без оглядки, с ехидцей. Как в родной деревне. Соседи говорили: «Баба Люба? Это ж прокурор!» Я ее, как и многие, недолюбливал. Но когда умерла мама, она пришла к нам, и поплакала, попричитала вместе с бабушкой. «Вот, – сказал отец благодарно, – даже баба Люба пособолезновала. А Таисья Ляпустина встретила, похихикала: “Ну что, Николай, ты у нас теперь холостой…”» Дочь бабы Любы пошла в отца – худая, высокая, смуглая, но характером в мать – крикливая женщина. Вышла замуж, и между нашим домом и Мещеряковским вырос еще один, вставший вплотную к нам, с окном, уставившимся прямо на наше крыльцо. «Я просил Володю Тимофеева, – сердился отец, – отступи, не годится так близко ставить, не дай Бог, пожар. А тот говорит – не могу, Николай, теща не дает…» Оставалось только отгородиться от соседей высоким забором. Чем выше забор, тем лучше сосед.

У Тимофеевых тоже росли сыновья, помладше нас. Но не дощатый забор, из-за которого выглядывал верх соседского окна, не возраст, что-то другое разделяло нас. Младший, тезка моего младшего брата, вырос и построился на дедовском месте. Бабы Любы давно не было на свете. Мой друг, Баряев, жалуясь на жизнь, помню, хмуро кивнул: «Вот, Мишка Тимофеев торгует день и ночь самогонкой – дом из кирпича выстроил!» «Ну и как самогонка?» – спросил я. «Паршивая», – махнул рукой Коля, похаживавший к Мишке за выпивкой.

ТОПОЛИНАЯ ВЬЮГА Еще жила на Астраханской старая пара, промышлявшая нищенством. Домов через пять по нашей стороне. Они, как говорили, побирались. Я ничего о них не знал. Только время от времени встречал старика со старухой, бредущих по наше- му переулку. У старика через плечо висел кошель на широкой тряпичной лямке из черных вытертых клеенчатых кусков, сшитых крупными косыми стежками. Я тогда пробовал представить стариков проходящими там, где их никто не знает: выстаивают под темными занавешенными окнами, стучатся в запертые калитки, топчутся у крылец, просят жалостливо – подайте Христа ради. А может, сидят рядышком у церкви. Приносят домой суму с черствыми краюхами хлеба. Горсть тусклой мелочи. Но за этим занятием я их не видел. Часто старик – а возможно, он и не такой уж старый был, как мальчишке ка- залось, – шел один. Я плохо всматривался и вслушивался. Мало запоминал. Жил воображением и больше сочувствовал крошке Козетте из «Отверженных» или найденышу Реми из повести «Без семьи».

Старики жили в избе не отличавшейся от соседских. Огород за решетчатым забором зеленел ровными, окученными рядами картошки. Все как у людей. Не то что стоявшая напротив нас, через улицу, хибара с одним квадратным окном, глядящим в раскидистый куст палисадника, с прогнувшейся по коньку крышей из почернелых досок, прошитых мшистой зеленью. Там жила тетя Настя с детьми, и я, первый раз в жизни увидевший покойника, запомнил ее лежащей в гробу, с бледно желтым лицом в светлом платочке. Работала тетя Настя уборщицей, умерла в одночасье, не дожив до шестидесяти. Осталось двое неженатых еще сыновей
Закрыть