Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 116.

115 Борис Романов пота на лбу, выглядывавшим из-под низко повязанного платка, посылала нас. Жара хватало на всех. Однажды, парясь, я, мальчишка, даже попробовал выбежать в морозную, сразу ошпарившую темь и поваляться в сугробе. Тогда отец и мы с Владимиром зачитывались Мельниковым-Печерским, описавшим любителей «выпарившись, зимой на снегу поваляться, летом в студеной воде покупаться». До студеной воды, хоть и на нашем озере, от Молокановской бани не добежишь, зато сугробистые волны в огороде искрили в темноте пушистым, обжигающим и покалывающим снегом. Да и банька не из староверских лесов – тесная, темная, полки не липовые, но плеснешь из ковша на булыги в каменке – и зажимаешь уши, прихваченные паром, сползаешь к холодящему полу, а то выбегаешь в пред- банничек – отдышаться, глотая благостную прохладу. Когда я был совсем дитя, нас купали в цинковой ванне. Ее ставили на табуретки у печки, и мы плакали, когда мыло попадало в глаза, и восторженно замирали, когда окачивали напоследок из ковшика, приговаривая: «Как с гуся вода, с Бо- реньки (или с Вовочки) худоба…» А потом ходили в общую баню, находившуюся не рядом – за железной дорогой, в начале городского взгорья. По субботам иногда отец посылал меня пораньше, занимать очередь, и я скучал в тесноте, в банных запахах – угольного дымка, сырости и распаренного веника, слушая разговоры, редко внятные, разглядывая лица, озабоченные и хмурые. Маленьких тут же, в комнатушке у предбанника, нас стригла шустрая парикмахерша. Несмотря на мольбу состригать поменьше, обкарнывала под бокс или полубокс, оставляя коротенький чубчик. Потом отец завел машинку и стриг собственноручно, накрывая простыней и руководя: «Сиди смирно, не дергайся, подними голову…» Стены в бане всегда влажные, осклизлые, скамьи бетонно-каменные, краны большие и тугие, наливая шайку, зазеваешься – обожжет ледяной струей или ошпа- рит кипятком. В парной под всплеск веников, под шипящие взлеты пара, на полке ухали и охали любители попариться. Впалые груди, запавшие животы, татуировки – якоря, Ленин-Сталин, русалка, сердце со стрелами. То безрукий поддерживает культей шайку, то одноногий сидит на лавке, выставив обрубок, просит принести воды или потереть спину. Я стыдился глядеть на чужую, казавшуюся уродливой наготу, даже вроде бы матерых мужиков. Наша баня – так уж запомнилось – пред- ставляла сквозь влажную дымку, сквозь взмывавшие в парной клубы, все больше изработавшийся, поистраченный нижегородский люд. Потом я стал ходить в баню к другу, к Коле Баряеву. Такой парилки, как он, не выдерживал, слезал пониже. Колина баня, стоявшая на задах, рядом с уходившим в низину огородом нравилась мне больше Молокановской, тем более что нам с Колей было о чем поговорить. А в нашем огороде бани так и не проявилось. Жили-то, как понарошку.

ДОСТОЕВСКИЙ Пока напротив «Лакайки», промтоварного магазинчика, оставшегося от забы- того нижегородского купца Лакаева, не построили кинотеатр имени космонавта Титова, кино мы смотрели на Мельзаводе, в тесном зале, где ребятишки сидели не только на стульях, но и на полу перед экраном, задирая головы на Тарзана или Чапаева. Ну а с классом, да и став постарше, в кино шли в город – в кинотеатр «Матросова», где над входом висел портрет героя с автоматом в руках, а то и в «Родину» – с восьмью белеными колоннами и тремя залами – красным, синим,
Закрыть