Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 114.

113 Борис Романов схрон заглядывали друзья-приятели. Пробирались туда не через дедушкин двор, а через соседский, сзади. Один из наперсников наших игр оказался вором. Кто-то подарил мне советский серебряный полтинник с могучим кузнецом, бьющим по наковальне на решке. Лежавшая на виду, на карте СССР из старого учебника, монета вдруг исчезла. Полтинник мне представлялся символическим знаком, похожим на медаль, где и герб и кузнец светились тайной героического времени из песен про конницу Буденного и про отряд, шедший по берегу с командиром полка: «голова обвязана, кровь на рукаве». А главное, монета – штабной талисман – была красивой. Скоро ребята дознались, кто спёр полтинник. С бледным веснушчатым вытянутым ли- цом, прихрамывающий, обидчиво нывший вор его не вернул, повторяя, что не брал. Хотя Сережка, живший с ним в одном дворе, сказал, что видел полтинник у него руках. Мы возмущались. Полтинника было жалко. Перед отъездом штаб забросили. Дед возился, наводя за сараем порядок. Но не ворчал.

А в нижегородском сентябре, в недолгое почти еще летнее время, после того как выкопана и спущена в подпол картошка, на сухом огороде мы ставили балаганы: так, по-охотничьи, называя шалашики из стеблей обезглавленных подсолнухов и зеленой ботвы. Веяло прогретой солнцем перекопанной землей, золой, сохлым укропом, начавшей золотиться и рдеть листвой. Тянуло осенним низко стелящим- ся сладким дымком. Сухую рыже-коричневую ботву собирали и жгли, в костерках пекли картошку: разламывая, ели без соли и хлеба, прихватывая обуглившуюся хрусткую кожуру, размазывая угольную черноту по лицам. Тогда наши огороды разделялись не заборами, а отмеченными клокастой тра- вой межами – муравьиными тропками, в еще светящиеся дни бабьего лета, и мы бегали по перекопанному раздолью ватагой, прыгали через костры с гудящим пламенем, любуясь искрами, взлетавшими в синюю тьму. Ушлые ребята ловили на огородах пинцырок – синичек. Ставили полукруглую, с проволочным ободом сетку, рассыпали семечки, клали наполовину вышелу- шенный подсолнух, а от сетки протягивали нитку и прятались в балаган или за кучу ботвы. Затаясь, дожидались пугливых, но любопытных и жадных пинцырок, чтобы, дернув нитку, накрыть. У кого-то имелись и клетки, иногда настоящие проволочные дворцы, трехэтажные, увенчанные высокими ажурными куполами – залюбуешься. Эта роскошь, конечно, водилась у заядлых птицеловов, взрослых, изготавливавших клетки и ловивших птиц для продажи. Как-то я тоже затеял ловлю синиц. Поставил на огородном бугре, рядом с не- давно посаженой яблонькой сетку, залег на старой телогрейке в дырявом балагане, но даже бесстрашные воробьи не соблазнялись россыпью щедро налущенных семечек, да и терпения мне хватило ненадолго.

А может быть, и хорошо, что я никого не поймал, тем более что и клетки-то у меня не было.

МЕЖА Соседка тетя Мотя заходила к нам не часто, но попросту, по-свойски. Конеч- но, к бабушке. Бывшая сноха. И Матренин первенец, Витька Панов, носил фа- милию старшего бабушкиного сына. Я еще помню тот домок, что дед оставил перед войной в сороковом или сорок первом году женившемуся пасынку вместе с третью участка. Срубленный из подтоварника, с земляными завалинками, но обшитый и крашенный выцветшим, выветренным, выбитым дождями суриком,
Закрыть