Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 112.

111 Борис Романов любил уменьшительные слова: огородик, огурчик, яблочко. Но сад наш вырос не скоро. На огороде сзади – ряды картошки, посередине – в ложбинке – капуста, ближе к дому – огурцы, помидоры, грядки лука, моркови, свеклы. Мы с Владимиром, еще не догнав ростом черенка лопаты, помогали копать огород, сажать картошку. Летом лазили за огурцами, щипали перья лука, срывали начинавшие буреть помидоры. С годами отец все усерднее занимался садом-ого- родом. Особенно помидорами: ставил колья, подвязывал, озабоченно похаживал меж зацветших кустов с бледно-желтыми звездочками и щелкал ножницами – пасынковал. Помидоры у него вызревали всегда – дружно краснели. Умел он и засаливать их. Вначале в бочке, которая до лета стояла в погребе, рядом с огурцами и капустой, потом в трехлитровых стеклянных банках, изготовив на заводе специ- альные крышки из нержавейки. На полках в погребе они круглились и краснелись сквозь стекло, как на выставке. Мой друг Коля Баряев, приходя, просил: «Борис, дай помидорку, – нахваливал – очень уж они у вас вкусные». Хотя у Кольки дома своих солений хватало. Из помидор бабушка варила томат, разливая по бутылкам, и сверху, чтоб не портился, заливала подсолнечным маслом. Я любил бабушкин томат, особенно зимой: лил в тарелку, крошил туда слезящий глаза лук и заедал черным хлебом, пренебрегая пророчеством тети Моти, посулившей мне из-за любви к луку горькую жизнь.

Капусту шинковала и солила бабушка. Во дворе в узком деревянном коры- те дробно стучала тяпка с влажным острием полумесяцем, а мы захватывали и грызли белые оструганные кочерыжки. Заваривалась кипятком высокая кадушка. Позже, когда уже и капусту стал отец заквашивать сам, кроме тугих хрустящих половинок в бочонок он клал и антоновку. В довоенные и послевоенные годы было не до сада. Кормились огородом. Отец повторял, что жили мы здесь, в Нижегородке, в доме, десятилетиями чи- слившемся самовольной застройкой, как понарошку. Без родни, оставшейся в Мостовой. Вскипая, он опять и опять заговаривал о русском мужике, которого обидели, сковырнули с земли, все отняли и выгнали с узелком из дому. Наверное, и словечко это – сковырнули – повторялось дедово, с дедовой ворчливой горечью на старости лет, из-за печки. А может, и до сих пор мы живем, как понарошку? В крови родная разорительная история. Лишь в палисаднике, рядом с березой, наверное, моей ровесницей, – ее отец выдернул в леске у станции, по пути с работы, и посадил под окнами, – еще при маме появилась ранетка – «китайка». Она выросла невысокой, но пышной: все ветки и веточки усыпали малюсенькие красные, почти рубиновые, ранетки, но дикие – кисло-деревянного, с горечью вкуса. Есть невозможно. Рядом с «китайкой» и березой желтели длинностеблие золотые шары, не сгибаясь, гордились тяжестью бархатной красоты бордовые георгины. Цветы сажала мама. Потом тут выросли американские клены, запускавшие над сугробами кружащиеся самолетики. Зачем здесь посадили клены, а не яблони? Откуда они взялись в Нижегородке? Наверно оттуда, откуда привезли и рассадили на крутых городских склонах и в оврагах, чтоб не осыпались. Летом я любил спать под кленовой раскидистой сенью, ставя у кривых стволов, по которым удобно лазить, раскладушку. В темноте и тишине все звуки приближались: быстрый стук и шарк по сухой земле торопящихся ша- гов вдоль забора, отчетливый стукоток электрички, пробегающей по чугунному, как его называли с незапамятных лет, мосту, хриплый гул земснаряда на Белой, тарахтение катера.

По левому краю от калитки, теснясь, росла малина, над ней у забора, выби- ваясь на улицу, торчала желтая акация, дарившая свистульки. Отломишь острый
Закрыть