Бельские_просторы_№12_20_декабря_2017). Страница 111.

110 Проза Андреев, и самый отчаянный Володя Желнов. А какой она была лыжницей! Лучшей в школе. Скользившая по снегам, как балерина, обгонявшая всех. В уверенных глазах и сжатых губах сосредоточенность и упорство. Лыжные палки мелькают за летящим шагом. Румянец, дымчатая шапочка. На озере, где зимой шли уроки физкультуры, проходили соревнования, среди искрящегося снега и кумачовых флажков она казалась недосягаемой. Ну а я, и на лыжне оказывавшийся в хвосте, кому я нужен со своим тоскливым обидчивым обожанием?

Она жила на другой стороне озера, на улице Марата. Когда я ничего не слышал о французской революции, то думал, что это просто татарское имя: я знал несколь- ких Маратов. У нас в классе был Марат и на Астраханской тоже. Но, прочитав о Марате, «друге народа», заколотом кинжалом юной Шарлоттой, решил, что она и должна жить на улице имени рокового героя. А теперь вспомнил, что там же жил восемнадцатилетний парень, которого – не из-за юной девы ли? – закололи шилом, и что Галина стала тренером фехтования. Рок, выбравший для возмездия холодное оружие, оказывается, слепо тянется даже на звук имени кровожадного кликуши революционного террора. Или это мои фантазии? Но ведь и я однажды получил подлый удар шилом как раз в переулке перед улицей Марата.

По пути, выходя переулком с Болотной на улицу Жан-Поля Марата, я всегда смотрел на остававшийся справа ее дом в три окна над струганым штакетником палисадника. А когда на своих коротких лыжах, надетых на валенки, катался с кручи нашего берега, завидовал катавшимся на противоположном, где могла по- явиться она. Но она появлялась очень редко. А я любил стоять под фонарем на берегу у моста, где снег в воронке света летал быстрей и гуще, чем в синей теми между берегами, кружился, пытался взмыть вверх, увлекая и меня предаваться таким же неопределенным безуспешным порывам и фантазиям. И училась она хорошо, старательно, а я кое-как. Может быть, я и хотел именно такого безнадежного обожания? В сущности ничего не происходило. Я ей никогда ничего не говорил. И она, конечно, со мной не заговаривала. Все происходило в воображении, лишающим сил, смелости, действия, и любое просквозившее словцо, смех и взгляд, воздвигали и рушили вымечтанные миры. В шестом или седьмом классе, на уроке, я стал из чернильницы, наполненной не чернилами, а тушью – почему-то нас тогда заставляли писать черными чер- нилами, – перышком выкалывать на руке букву «Г». Однако скоро переделал ее в «Б». Но я-то знал, ради кого совершал сомнительный подвиг!

Часто я рисовал на листках в линейку и клетку, прикрывая ладонью, ее про- филь: ясный лоб с завитком челки, нос с горбиночкой, решительный подбородок, а потом еще и рифмовал романтическую невнятицу. После восьмого класса я успокоился, воображение стало находить иные пред- меты сменявшихся увлечений. Но воображаемая героиня ненаписанной «книги песен» мечтательного и обидчивого детства осталась единственной и доныне парит над нижегородским озером то с тополиным пухом, то с мятущимся снегом совсем рядом с перилами вмерзшего в лед понтонного моста от которого убегает в сторону Мыловарки накатанная лыжня. САДИК-ОГОРОДИК Выпивши, отец всегда запевал одну песню: «Сама садик я садила, Сама буду по- ливать, Сама милого любила, Сама буду забывать…» Редкий раз доходил до второго куплета про зелененький садочек и разбессовестного мальчишку. Он почему-то
Закрыть