Бельские_просторы_№11_17_ноября_2017). Страница 54.

53 Борис Романов с трудовыми щербинами рейка, размеченная на сто сантиметров стамеской, им же сделанный угольник того же цвета, с таким же просверленным отверстием, чтобы вешать на гвоздь. В построенную половину, в угол за печкой перебрались дедушка с бабушкой, нянчившейся с Таней, потом и с младшей, Олей. Таня пошла в мать, черноволосая и шустрая. Оля была тёмно-русая, с зеленоватыми задумчивыми глазами.

Натолиева жена, тетя Надя, работала учетчицей на лесозаводе. Черноглазая, смугловатая, бойкая. Когда Таня уже ходила в школу, она неожиданно ушла от мужа. Взяла дочек и перебралась к матери, жившей у Лесозавода. Поговаривали: спуталась с бригадиром. В отличие от Натолия, книг в руки не бравшего, она лю- била почитать. Как-то у них на шифоньере появилось два толстых тома – «Отвер- женные» Виктора Гюго. Я открыл первый том, с ничего не говорящим рисунком на светло сером переплете, и зачитался.

Таня с Олей вначале часто приходили к нам, к бабушке, а потом вместе с ма- терью переехали куда-то далеко. Не задалась Натолиева жизнь в новой половине.

НАКАЗАНИЕ Бабушка собралась продавать морковь, ее уродилось много, стало к весне ясно, что не съедим. Она уложила морковь в эмалированный бак, поставила на санки, а меня упросила помочь отвезти на рынок. Я не хотел. Очень. Я считал – торговать стыдно. С ужасом представлял, как меня увидит у прилавка одноклассница. Но что понимал глупый мальчишка в жизни! Как прожить на пенсию в 18 рублей с ко- пейками? Как жить крестьянину? А бабушка носила в давнишние годы надоенное молоко из Мостовой в город, да мало ли что еще. Теперь – чуть не первый раз на моей памяти – нашлось, что отнести на рынок, – морковь. Я помог, дотащил санки до трамвая, потом до рынка и сразу же убежал, радуясь, что не встретил знакомых. И бабушка вернулась домой довольная: морковь продала, копеечку заработала. Не забыть, как мы с бабушкой стояли в очереди. Давали муку, на подступах к снятию волюнтариста Хрущева ставшую дефицитом. Ноябрь прихватил морозцем осеннюю грязь, снег еще не выпал. В очереди, тянувшейся к дощатому лабазу, тол- клись привычные к часовым стояниям женщины, все больше старухи, в чесанках и валенках с калошами, бегали прихваченные ими ребятишки. Кажется, только по пяти кило давали в одни руки. Стоять пришлось долго. Как бабушка ни уговаривала одеться потеплее, я отка- зался наотрез – не холодно! – отправившись в распахнутом осеннем пальтишке и без шарфа, казавшегося мне старомодным и некрасивым, без варежек – руки в карманы. Бабушка была в валенках с калошами, в шерстяном платке, в стеганом жакете. Я, видать, пошел в деда, записанного в кулаки и пострадавшего за то, что, как бабушка заявляла, больно любил пофорсить. Остался не только бабушкин укор, но и документальное свидетельство – пожелтевший картон симбирской фотографии. На ней дед со щегольскими подкрученными усами, с чубом, лежащим лихими завитками на лбу, в хромовых сапогах с длинными ровными голенищами. Да и отец не выходил из дому, не потоптавшись у зеркала. За форсистость в тот день оказался наказан и я. До муки мы достоялись, будет из чего печь пироги и оладушки, но меня сва- лила ужасная ангина. Я лежал у печки, путаясь в одеяле, казавшимся огромным и пухлым, плывшим со мной как облако по синеве беленого потолка вдоль балки к
Закрыть