Бельские_просторы_№11_17_ноября_2017). Страница 50.

49 Борис Романов валась «Месть миледи». Когда мы выходили из душной темени кинозала, щурясь от воскресного солнца, Миша громко спросил: «Папа, а что такое проститутка?» Он, как и я, сделался книголюбом. Но учиться после школы не захотел, пошел на завод, в слесаря.

От судьбы далеко не уехать. Младший брат снова, да и давно, живет на окраине Донецка, а его сын Антон еще больший молчун. Последний раз вместе мы, три бра- та, собрались в родном доме на похоронах отца. Он, как и мама, умер в сентябре.

КАРТИНЫ Буфет казался похожим на портал собора. Может быть, на собор Парижской Богоматери, если смотреть с запада, с Сены – издалека. Из книги Гюго. Или это теперь мне так представляется. Наверное, буфет был маминым приданным.

Буфет высился многоэтажно, с башнями по краям, с застекленными полками вверху в каждой башне под потолок, где лежала посуда, с зеркалами в двух нишах, с выдвижной доской в центре, на которой можно резать хлеб, но которую никогда не выдвигали, с широким ящиком под ней. Буфет украшали белые узорчатые салфетки и всяческие безделушки. У многих имелись подобные буфеты и такие безделушки – от слоновьего семейства до матовой стеклянной вазы с портре- том усатого классика. Но всегда захватывала меня в нашем золотисто-лаковом буфете на средней застекленной полке, на ее задней стенке картина. Пугающая. Черная гарь наползающей тучи, зигзаги молний, кумачовая лава, кони, вставшие на дыбы, обреченные взгляды в рушащееся небо, голые, тянущиеся вверх руки, и две срывающиеся на беззащитные головы статуи. «Последний день Помпеи».

Нижняя часть репродукции закрывалась толпой стопок, рюмок, розеток, другой посудной стеклянно-фаянсовой мелочью, но главное – горящая высь и завороженные небесным ужасом, застывшие в разнообразных позах красивые люди: картину можно рассматривать, просыпаясь, или поднимая глаза от книги с дивана, или забираясь в буфет за чем-нибудь. Я поначалу недоумевал – почему «Последний день Помпеи», а не «ночь»? Другая репродукция висела напротив, в простенке над диванным валиком, в желтенькой, как и буфет, но без лакового блеска незастекленной рамке – «Кора- бельная роща» Шишкина. Рамку сделал отец. Картина очень отцу нравилась. «Смо- три, милый ты мой, как нарисовано! – повторял он. – Какие сосны! Загляденье!» Да, таких великанских сосен я не видывал. На другой стороне Белой, на крутом глинистом берегу, топорщащемся подмытыми полой водой корневищами, жел- тели на темной лесной стене ровные сосновые стволы, не доросшие до шишкин- ской мощи и корабельного достоинства. Из картинных сосен делали гигантские корабельные мачты, мечтательно представлял я.

Эти две картины долго оставались главными произведениями живописи в нашем дому. Хотя помню, что в боковых застекленных полках букета задние фа- нерные стенки тоже прикрывали «огоньковские» репродукции. Впечатляла ничуть не меньше, чем гибель Помпеи, гибель в бушующем море – «Девятый вал» Айвазовского. Я часто на нее глядел и всегда верил, что потер- певшие кораблекрушение спасутся, как и в то, что прекрасные жители Помпеи все-таки успеют убежать. И еще две картины. Картина Прянишникова с пленными французами, бре- дущими в завитках метели, словно бы по нашему озеру, вдоль которого – чуть задует – несется безоглядная поземка, переметая протоптанную наискосок тропу.
Закрыть