Бельские_просторы_№11_17_ноября_2017). Страница 46.

45 Борис Романов Когда надоедало рыбачить, купались, ныряя с плотов, выбирая место, где те- чение было слабее, а потом ложились на толстое теплое бревно греться, загорать. С плотов были видны настоящие рыбаки, рыбачившие с прикола – на прикор- мленных местах. Они жили все лето на левом, лесном берегу. Несколько лодок стояли на якорях напротив – неподвижные, с застывшими фигурами, начинав- шие качаться, подпрыгивать на волне, когда проходил рядом катер или теплоход. У каждого две-три удочки. Я им завидовал, жизнь рыбаков представлялась той привольной, приключенческой жизнью, какой жили прятавшиеся на Миссисипи Том Сойер с Гекельберри Финном. А в Нижегородке рыбацкие жены предлагали соседям свежевыловленную рыбу, и отец изредка ее покупал. Нашего улова хва- тало лишь кошке.

БИБЛИОТЕКА Библиотека у Рыбзавода на улице Марата незабвенна. Как первая любовь с той же улицы. Туда я ходил не один год, и каждый раз думал, что книги, выдаваемые библиотекаршей, или те, что лежали стопами на доске, низкой, чуть выше стола, перегородки, где читатели вставали в очередь, – бери любую, не самые интере- сные. Те всем не дают, прячут. У них и переплеты необыкновенные, и хранятся они в особом, застекленном, с занавесками, шкафу, запертом на ключ. Я приметил такой в углу у окна. Но книги, что мне выдавали, читал запоем – от «Васька Тру- бачева и его команды» до «Капитана Сорви-голова»… Все знают эти захватывав- шие имена – Жюль-Верн, Майн Рид, Александр Дюма и многие-многие другие. Вижу обложки – сине-стальные, оранжевые, зеленые с именами, выписанными как геральдические знаки, с всадниками и башнями, картинки с какой-нибудь пронзительной подписью вроде – «Всадник уже поднял взведенный пистолет» или – «Катамран! – закричал негр!», чувствую их особенный бумажный – или морской? – запах! Какое блаженство удостоиться незабываемой награды от би- блиотекарши – трехтомника с черными, еле держащимися корешками, конечно, не сразу, а по одному тому, Александра Беляева! Все тогда читали его, не могли оторваться. Тогда я не раз услышал странное предупреждение: «Смотри! Один такой за- читался – с ума сошел!» Может быть, и от бабушки, Елизаветы Васильевны: она не умела ни читать, ни писать. В библиотеку, над которой, как и над всей улицей, иногда возносился горча- щий запах копченой рыбы, я заходил по дороге из школы, после уроков. Бежишь, запинаясь, по непротоптанному еще снегу через ставшее заснеженной равни- ной озеро, по осточертевшему переулку, где осенью или весной пробираешься между луж, пытаясь – безуспешно! – обойти топкую грязь, топаешь в резиновых сапогах, торопясь и помня – в портфеле полная приключений, неизвестностей и замираний книга. Садишься на табуретку у топящейся печки или сладко вытягиваешься на ку- шетке и живешь замечательной жизнью, среди героических людей – на море, в горах, в джунглях и прериях. Становишься сомнамбулой. Не выпускаешь книгу из рук, пристраивая у тарелки щей, над чашкой чая. Отмахиваешься от бабушки, забываешь про уроки, ерзаешь на табуретке на кухне, когда отец и братья уже спят, прикрыв створки филенчатой двери. Она, как стол, табуреты, да и весь дом дедушкиной работы. Пробуешь читать даже под одеялом, с драгоценным китайским фонариком. Читаешь на уроках,
Закрыть