Бельские_просторы_№11_17_ноября_2017). Страница 41.

40 Проза Английскому обучала Антонина Игнатьевна, самая пожилая учительница в школе, с красивым, античной правильности лицом в частой сетке морщин. Пред- ставлялось, что она благородная дама из иных времен, утонченная интеллигентка, и Антонина Игнатьевна всем давала это понять. Муж ее работал завскладом втор- сырья, рядом со школой. Она могла вдруг заговорить о Шестаковиче, веско заявив, что не любит его военных ритмов, хотя и знала, что нижегородские дети вряд ли понимают о чем и о ком идет речь. Не понимал, конечно, и я, но вот запомнил.

Еще с большим пренебрежением или, скорее, равнодушием, чем Антонина Игнатьевна, ко мне – ни к чему не способному рахиту, как он меня однажды в сердцах обругал, – на что я очень обиделся, потому и не забыл, – относился преподаватель физкультуры, Петр Алексеевич. Высокий, любивший баскетбол, поджарый, с висловатым свекольным носом, впрочем, вполне добродушный. Наверное, учителя наши были неплохими людьми, даже добрыми, и то, что я немногому научился в школе, моя вина.

Больше всего, я благодарен молодой учительнице физики, учившей нас лишь год. Она только пришла в школу после института, только вышла замуж. Худая, курносая, в больших очках, девически восторженная, она мои стихотворческие попытки восприняла преувеличенно серьезно, уговорила пойти в литкружок во Дворец пионеров. И я там кое-что ухватил, побывав на нескольких занятиях. Это она подвигла меня на оформление стенгазеты, кончившееся позорным провалом. Она единственная поверила в меня.

Последний класс я оканчивал в другой, вечерней школе, одновременно учась в училище, на худграфе. Недавно нашу школу, помнившую позапрошлый век, закрыли: слишком близко стоит к грохочущей железной дороге, а все деревянные перекрытия в двухэтажном здании из потемнелого нижегородского кирпича сгнили.

МИШЕНЬ Толя Трофимов учился со мной в последних классах. Высокий, выше меня на голову, с утиным носом на землистом, с черными точечками на скулах, квадратном лице, с всегда немытыми – или это казалось? – руками, с всегдашним хриплым хохотком, которым он с безразличной скукой отвечал на любые речи. Толя с братом, года на три помладше, жил на другой стороне озера, на Болот- ной: первый, стоявший на берегу справа от моста дом за перекошенной изгородью. Братья жили одни: мать умерла, отца не стало давно. В неприбранной избе под лампочкой, одиноко пылившейся на витой двойчатке провода, главное место занимал прямоугольный стол, вдоль стены – спинка к спинке стояли кровати с мя- тыми постелями, справа от двери – русская печь с вытертой до кирпича побелкой. Сиротский разор. Одну зиму я часто прибегал к Трофимовым, и мы, сидя у стола, накрытого желто-зеленой в чернильных брызгах клеенкой, резались в шахматы. В шахматы Толя играл уверенней меня, а в шашки вообще с блеском. Бывало, что я засиживался, являясь домой в первом часу ночи. Перебегал в незастегнутой телогрейке по вмерзшему в лед мосту, грохочущим под ногами настилом в затоп- танном снегу, бежал по переулку с подпертыми сугробами заплотами, и попадал в родное тепло, не успев замерзнуть. Той зимой часто появлялся у Трофимовых и наш общий дружок Володя Плот- ников, за игрой потиравший руки и передергивавший широкими, не по росту, прямыми плечами.
Закрыть