Бельские_просторы_№03_(16_марта_2020). Страница 185.

176 Круг чтения литературоведческой книги о В.С. Вы- соцком, написанной в соавторстве с Андреем Скобелевым и изданной в Воронеже, и дарил их людям, которым, как мне казалось, это могло быть ин- тересно. С такого эпизода, собственно, и началось наше знакомство. Книга из той части жизни, где я был читателем и в какой-то мере специалистом, по тогдашнему разумению, могла дать первое представление и обо мне. Алек- сандр Гайсович, сидя за рабочим сто- лом, заваленном рукописями, взглянул на обложку и сказал: – Знаете, а я не считаю Высоцкого творцом.

Не поручусь сейчас за дословность передачи, может быть, фраза была по- строена несколько иначе, но «не счи- таю Высоцкого творцом» – это точно, и слово «Творец» здесь можно было бы написать с заглавной буквы, – так категорично и без возможности воз- ражений это звучало. Может быть, это было только мое впечатление, но я по- чувствовал, что ошибся, и понял, что спорить в этом случае бессмысленно, – приговор был, что называется, вы- ношен и вынесен, в те времена еще совсем не был редкостью и не выглядел так уж маргинально.

– Это и не нужно, – ответил я. – Он сам за себя постоит.

И мы перешли к другим темам. Начиналась недолгая, увы, исто- рия «Сутолоки» – замечательного ини- циативного издания, им созданного, тогда еще непривычно свободного от цензурного надзора и давшего выход к читателю целой компании литера- турной молодежи. Прикоснувшемуся в предшествующей жизни к «областни- ческой» поэтической среде в несколь- ких городах и весях Союза, мне это на- чинание представлялось чрезвычайно важным и нужным. Я приносил старые стихи, не до- шедшие когда-то до печати, и новые, уфимские, Александр Гайсович их чи- тал, некоторые ему нравились. Кажет- ся, вот это: «Он умывается и плачет…». В какой-то момент у меня возникло ощущение двойственности моего ав- торства, словно я приносил стихи по- эта, жившего в другую, ушедшую эпо- ху, и я попытался это обыграть. Так возникло стихотворение «Шаулов, его стихи и я», которое привело его в за- метное недоумение. Прочитал раз, не понял, перечитал – то же, еще раз… Ах! Ну да, вот! И жест – легкий шлепок худой длинной ладонью по лбу.

Удивительно, не помню, чтобы мы когда-нибудь спорили или пытались друг другу что-то доказать. Близки как будто не становились, разве что в пере- писке чувствовалась своеобразная воз- можность дружества, мы переписыва- лись по-немецки – он это предложил, а я согласился. Тогда еще толком не началась компьютерная эра, и наши письма на немецком языке доставляла традиционная почта. В этом не было ни пижонства, ни позёрства, ему хоте- лось упражняться, чтобы не забывать язык, и я был рад той же возможности. Содержания писем это никак не сковы- вало и не определяло, мы переклика- лись… И до сих пор от этой переклички послевкусие доброжелательности и благодарности.

Все это мало походило на отноше- ния поэта и критика. Литературно, по- этически мы так и оставались на своих позициях. Читая некоторые его статьи, я понимал величину и уровень этой критики. А он, думаю, даже когда в моих стихах что-то бывало ему не по нраву, понимал, что поэзия разная и объемлет всё. Меня профессионально и, наверное, экзистенциально влекла в ней барочная, мистическая традиция, трагическая и трагедийно-игровая бездонность Слова, а он, как мне ка- жется, чувствовал себя своим в поэзии действительности вещей и текущего времени, как бы это ни понимать. А потом, потом… По слову Высоцко- го, «мне не стало хватать его…», как, до- гадываюсь, многим и многим другим.

Закрыть