Бельские_просторы_№02_(17_февраля_2020). Страница 156.

147 Дмитрий Пэн машина поступков. Путь в горы не ис- черпывает сходства повестей не забы- той ныне француженки из двадцатого века и популярного автора из века ны- нешнего. Сходство не во внешней реа- лии, пусть даже и сюжетообразующей. Сходство в самом типаже персонажа.

И  в детско- юношеской повести о Салагине, несущей в себе печать сво- его времени, важнейшая особенность творчества Салавата Вахитова пред- стаёт особо рельефно. Эта особенность – в психологизме. Чувства, медитации и даже рассуждения отодвигают со- бытие как таковое на второй план. Человек важен вне его событийности. И сюжет это только подчёркивает, хотя в юношеских и «взрослых» книгах Са- лавата Вахитова дзенский психологизм имеет разное воплощение, варьируясь от доверительного самораскрытия до рефлексии самоотчуждения. Здесь ма- ятник от мечтательных «Белых ночей» до маниакальной истерики «Записок из подполья» с инженерной точностью ещё Фёдор Михайлович Достоевский выверил. А то, что Джулия из другой по- вести избирает в любимые книги бест- селлер Сэлинджера, другого хрестома- тийного автора судеб ориенталистской культуры на Западе, расширяет почвен- нические горизонты прозы Салавата Вахитова до новейшей молодёжной классики.

Герман Гессе, Джером Сэлинджер, Люси Фор и Василий Аксёнов – не- плохая компания для читателей с са- мым взыскательным вкусом. Лучше Геккельбери Финн с дохлой крысой на верёвочке, чем господин Расколь- ников с его «тупым страхом», едва ли не в топор обращающийся. Без страха он, этот господин, вначале старуху- процентщицу да по черепу с «крыси- ной косичкой» топориком шмякает, а вторую, забитую сестрицу первой уже и без косички крысиной всё тем же топором да по черепу. Вот они где крысы-то и подземелья. Вот иллю- страция бихевиоризма, считающего, что и механические реакции изучать следует, а не только сознание. До- стоевского лучше бы приберечь для юристов первого курса, а вот насто- ящую отроческую литературу можно и в обычном лицее почитать. Уж боль- но жутко, когда старушек, топором-то побиваемых, крысам уподобляют в, увы, известном каждому школьнику романе. Нет, не детское, не отроческое это чтение. Здесь, конечно, почва под ногами критика рычагом американ- ского бихевиоризма пошатывающего и подвигающего Фёдора Михайлови- ча из лицейских программ, ой, тоже зашатается, ну да ничего страшного, перейдём на тротуар. Почва и в клум- бе хороша, и в цветочном горшке, да клумбы мы топтать не будем.

К счастью, за редкими исключени- ями, произведения Салавата Вахитова имеют счастливый конец. Готические повороты, безысходность судьбы ма- ленького человека, похороны эпизоди- ческих персонажей – всё это преходя- ще. Несчастья не меняют философию авторского оптимизма и не удручают чрезмерными горестями читателя. Мир творчества оригинального авто- ра, продолжающего и развивающего классические традиции, не статичный факт, а живое и подвижное явление, имеющее свою историю, свою судьбу, свои перспективы и горизонты движе- ния. Новые авторские творения обри- суют эту историю рельефнее, зримее. И надеемся, что произведение, кото- рое оставляют в сознании читателя- критика тексты, соответствует автор- скому замыслу, во всяком случае, не противоречит ему в корне. Драматур- гия текста и произведения – вечный сюжет критики, особенно критики, оставляющей за собой роль художе- ственного субъекта, участвующего в художественном диалоге.

6*
Закрыть