Бельские_просторы_№02_(17_февраля_2020). Страница 127.

126 Литературоведение о своем самочувствии: «У меня ста- ли часто повторяться головные боли с мерцанием в глазах. Болезнь эта на- зывается так: мерцающая скотóма. Не скотина, а скотома. И теперь вот, то лежу, то брожу и не знаю, что де- лать со своей особой. Лечить же нечем. По-прежнему всюду преследует меня звон и по-прежнему мне никто ни- когда не дарит ни подушек, ни брелок, ни галстуков» (А. С. Суворину 25 февра- ля 1895 г. П. VI, 28).

Как врач, Чехов сознавал, что ему нужно пожить в благодатном для лег- ких крае, но денег на такое путеше- ствие не было. Их еще предстояло за- работать каторжным трудом. «Мне для здоровья надо уехать куда-нибудь по- дальше месяцев на 8–10. Уеду в Австра- лию или в устье Енисея. Иначе издохну <…> Ах, как надо уехать! У меня хрипит вся грудь, а геморрой такой, что чертям тошно – надо операцию делать», – при- знается он (А. С. Суворину 21 января 1895 г. П. VI, 18).

А в 38 лет после интенсивной ра- боты Чехов испытывал внутреннюю исчерпанность и неприязнь к положе- нию каторжника на галере. В письме Л. А. Авиловой он признается: «Мне опротивело писать, и я не знаю, что де- лать. Я охотно бы занялся медициной, взял бы какое- нибудь место, но уже не хватает физической гибкости. Когда я теперь пишу и думаю о том, что нуж- но писать, то у меня такое отвращение, как будто я ем щи, из которых вынули таракана – простите за сравнение» (П. VII, 244). И далее Чехов уточняет то, что особенно вызывает его сопротивле- ние: «Противно мне не самое писание, а этот литературный entourage, от ко- торого никуда не спрячешься и кото- рый носишь с собой всюду, как земля носит свою атмосферу» (П. VII, 244).

Что имеет в виду писатель, говоря об окружающей обстановке, сопутству- ющей творческой работе? Невозмож- ность выйти из темы и своей обязанно- сти писать и писать, чтобы не остаться без средств к существованию? Или по- жизненную привязанность к творче- ству, которая уже отравила сознание и весь уклад жизни? Сочинительство становилось не только привилегией писателя, но и его проклятием. И от- решиться от него было уже не в его власти.

Ощущение старения Чехов испы- тывал и в Ялте, куда переехал жить осенью 1898 года по совету врачей. Красоту южной природы он считал яр- кой, но холодной, тосковал по средне- русской природе: «А этот милый город надоел мне до тошноты, как постылая жена. Он вылечит меня от туберкулеза, зато состарит лет на десять» (А. С. Суво- рину 8 января 1809 г. П. IX, 10).

В 40 лет Чехов уже считал себя ста- риком и шутил над своей немощью: «И когда я теперь вижу красивую жен- щину, то старчески улыбаюсь, опустив нижнюю губу, – и больше ничего», – шутливо сообщал он (П. IХ, 34). И тем не менее писатель не позволял себе ни- каких скидок в работе. Примером бес- пощадной требовательности к себе яв- ляется завершение пьесы «Вишневый сад». Писатель буквально жертвовал здоровьем, чтобы оправдать ожидания театра и жены.

Во время написания пьесы Чехов часто болел, по 3–4 недели не выходил из дома в Ялте. В письме В. Гольцеву от 15 октября 1903 года он признается: «Здоровье мое не блестяще, но луч- ше, чем было; прошел уже месяц, как я не был в городе, не выходил со дво- ра, но в Москву все-таки рассчитываю приехать – в первых числах ноября» (П. XI, 274). Писатель щадил своих близких и редко жаловался на болезни. В тот же день он отправляет письмо сестре и со- общает ей о своем благополучии: «Ми- лая Маша, мать совершенно здорова и я здоров тоже. Все благополучно. Но- вого ничего нет» (П. XI, 275). А в письме жене в этот же день бодро заверяет ее в положительной динамике своего состояния: «Здоровье мое все лучше
Закрыть